Еще — рано. Еще не время.

А может, это не никакая не опытность, а просто нерешительность, нежелание рисковать, преддверие старческого маразма? Старческого? Ну нет, мне еще работать и работать. Так что пока все верно. Поспешишь — людей насмешишь.

— Наверное, — наконец говорит кукушонок.

— Что значит — наверное? — спрашиваю я.

— Ну-у-у… как вы знаете, абсолютно честных людей не бывает.

— Значит, за вами есть кое-какие грешки? Поведайте о них. Если вы сказали «а», значит, придется сказать и «б». Вы понимаете это?

Он поспешно кивает.

— И что? — спрашиваю я.

— Ну… как-то раз мне случилось не дослушать до конца благодарственный рассказ.

— Неужели? — мрачно цежу я. Ни малейшего представления, что, собственно, такое этот «благодарственный рассказ», у меня нет. Кстати говоря, его у меня и не должно быть. Оно мне и не нужно: Вот рефери — да. Так что весь этот разговор ведется не для меня. Хотя и мной.

— Да, именно так. А еще я иногда пропускал утреннюю ловлю первого луча и, соответственно, лишался наступающей за ней релаксации.

— И только?

— Этого мало? — удивляется кукушонок.

— Но не желаете же вы сказать, что на этом список исчерпан? — зло прищуриваюсь я.

— Почти.

— Почти? — Я намеренно подпускаю в свой голос некоторую толику иронии.

Кукушонок тяжело вздыхает.

— Неужели вас интересуют, например, мои юношеские грехи? Всякие там уклонения от своевременного сокрушения по поводу бренности своего тела и прочая чепуха?

Мне отступать некуда. Я продолжаю гнуть свое. — А почему бы и нет? Кукушонок начинает оправдываться в нежелании совершения этого самого «сокрушения», причем так, что я по-прежнему остаюсь в полном неведении насчет смысла сего действия.

Я осторожно тру глаза и задумчиво гляжу на пачку сигарет.

А что, если мое шестое чувство все же ошиблось? Что, если это все же не кукушонок? Какие у меня вообще есть факты, указывающие на его преступные замыслы?